Розовые фламинго /PINK FLAMINGOS. Реж.: Джон Уотерс /John Waters. USA. 1972
Первый и самый скандальный фильм культового американского режиссера Джона Уотерса (который также снял нежно мной любимого «Плаксу») от одного известного кинокритика получил определение «упражнение в дурном вкусе». Определение довольно меткое, однако, стоит упомянуть и высказывание самого Уотерса о своем создании: «Я горжусь тем, что моя работа ни в чем не потакает зрителю. Но всегда следует помнить, что дурной вкус бывает как хорошим, так и плохим». Мэтр, очевидно, прозрачно намекал, что его фильм, сделан именно в «хорошем дурном вкусе». Возьму на себя смелость с ним согласиться.
Картина представляет собой не обремененную смыслом, лишенную эстетического позитива демонстрацию всевозможных пакостей, извращений и первертивных наклонностей всех без исключения персонажей, главный из которых – легендарный трансвестит Дивайн в роли самого себя: омерзительной наружности, похожего на размалеванный в кислотные цвета гибрид ирокеза со свиньей. Другие герои тоже ненамного краше, особенно мамочка Дивайна – имбецильное, оплывшее жиром существо, сидящее в детском манеже и целыми днями пожирающее яйца, предварительно давая им (яйцам) имена и разыгрывая сценки из репертуара кукольного театра для даунов. Есть еще сын Дивайна и его подруга – эти на вид на людей смахивают больше, но маргинальность их поступков напоминает страшилки про «маленького мальчика». Не уступают им в колоритности и их враги, мечтающие из зависти к славе Дивайна угробить всю честную компанию - шизанутая супружеская парочка, разодетая в диковатого вида пестрые одежки и промышляющая продажей младенцев лесбийским парам. Младенцев они получают почти инкубаторским способом: похищают на улицах молодых бесхозных девиц и сажают их на цепь в грязный, сырой подвал, где их потом насилует ихний слуга-дебил, исполняя функцию искусственного оплодотворителя. Когда приходит срок, новорожденных забирают, а рожениц оставляют в подвале, пока не сдохнут. Также вы станете свидетелями инцеста, каннибализма, обувного фетишизма, онанизма, эксгибиционизма, вуайеризма, изнасилования с участием обезглавленных куриных трупов, копрофагии и прочих милых забав. Аппетитный букетик, не так ли?)
Но фокус заключается в том, что актеры проделывают все эти мерзости так легко, беззлобно и непринужденно, совершенно не комплексуя, не испытывая никакой неловкости, что в глазах непредвзятого зрителя показ этих извращенных проявлений темных недр человеческой натуры выглядит по большей части комично, нежели отвратительно, и вызовет скорее приступ смеха, чем рвотно-блевотный позыв. Ведь в большинстве кинолент, где изображаются разные отклонения и паскудства, это делается намеренно для того, чтобы шокировать публику, завоевать популярность посредством безыскусного эпатажа и, в общем, является чем-то сродни «черному» PR. Здесь же, извращения становятся выразительным средством и составляют саму ткань фильма. Они самодостаточны и не нуждаются в моральных и этических оценках. Персонажи чувствуют себя прекрасно, извращаются с удовольствием, нимало не заботясь об общепринятой системе ценностей, и не оставляют тяжелого, отталкивающего впечатления с примесью чувства вины.
На лицензионном ДВД есть дополнение, где сам режиссер, иронизируя над вполне предсказуемым возмущением нравственно озабоченной общественности и борцов за права животных, говорит: «В фильме есть эпизод, где убивают цыпленка. Я ем курятину и, насколько мне известно, цыпленок, который лежит на моей тарелке, умер вовсе не от сердечного приступа. Мы же сделали мир гуманнее – сначала показали цыпленка в кадре, а потом уже отрубили ему голову: по крайней мере здесь есть момент славы». )))
Малена /MALENA. США, 2000. Реж.: Джузеппе Торнаторе /Giuseppe Tornatore. В ролях: Моника Белуччи, Джузеппе Сульфаро, Анджело Пеллегрино, Гильберто Идоне, Гаэтано Абоника и др.
Романтичное, красивое кино. Полюс драматичности фильма - зависть обывателей захолустного городка к прекрасному и недоступному. В образ святой грешницы, на голову которой обрушивается вся ревность мира, идеально вживается Моника Беллуччи. Камера, словно опытный любовник, следует изгибам обворожительного тела, удачно используя фетиш - и, словно демонстрируя невозможность впитать в себя всю красоту божественного создания, безжалостно участвует в актах насилия над ним. Ангелом-хранителем несчастной женщины выступает мальчик-подросток. Конечно же, справиться со злобой и уродством мира он не в состоянии, и в его фигуре мелодраматичность картины преломляется в комизм. Все эти эротические фантазии пубертатного периода на фоне становления, расцвета и падения фашистской Италии - прекрасная и грустная улыбка кинематографа. Нельзя сказать, что это политическая сатира - просто неуловимая улыбка красоты, которая проходит сквозь мир, ни на чем не задерживаясь.
Сентябрь встречали мы в постели:
Еблись, лежали, груши ели
И вяжущую рот хурму.
Ты с озорства лобок мне брила,
Лизала, пудрила, шалила,
Лицеприятная уму.
А я, сося твой клитор бледный,
Дрожал, как эпилептик бедный,
И навзничь повергался вновь,
Чтоб ты - нагая Эвридика,
На член садилась нежно, дико,
Венчая жаркую любовь.
И ты венчала хуй мой сладкий,
И содрогалася кроватка,
И стоны сотрясали кров.
В трюмо дробились наши тени,
Потели смуглые колени
И свeртывалась в венах кровь...
Кончали мы обычно вместе
И обмирали, словно в тесте
Два запеченых голубка.
И потолок белел над нами,
Простынкой висло наше знамя,
И рассыпались в прах века!
(В.Сорокин,"Норма")
Или вот еще сюжет: он умный, профессор такой или просто учитель словесности, ну, не знаю там, литературный критик хотя бы, а она не то чтобы дура, но явно попроще, без особой культурной озабоченности, зато, например, с большими сиськами, Гришковца любит, кино знает не по режиссерам, а по актерам. Он ее учить пытается, соответственно своим изощренным вкусам, Кафку всякую подсовывает, а то и Джойса, прости господи, кино с торрентов качает: вот, говорит, Джонни твой Депп, а там Джармуш с «Мертвецом» или вообще Джармен, упаси боже, фамилии-то похожи. А она его любит, старается, из кожи вон лезет, но ничего не получается, как ты ее в Липки не тащи, все Троещина да Борщаговка из подмышек лезет, плюс еще ее эти блядские наклонности, в общем никакого толку. А может наоборот, обучилась всему, помнит, что Мандельштама Осипом зовут, может, при случае, Линча ввернуть или даже Каурисмяки научилась выговаривать, так что он почти совсем уже в нее влюбился, а она говорит, не хочу, у меня теперь в жизни более высокие цели, роняет ему на плечо пепел от сигаретки с мундштуком и уходит покорять профессора рангом повыше, академика, скажем.
Или другая история, под рабочим названием «Семь дней задержки». Беременная – не беременная, оставить – не оставить. Допустим оставили, поженились, девочка растет красавица, а может уродина, нет, лучше мальчик, например, балбес несусветный, а то и наоборот, умный, промокашка, ботаник, все дразнят, часто бьют, если списывать не дает. Хотя какая там школа – они давно уже разошлись, году на третьем, ему не нравилось что она не любит готовить и часами листает дурацкие женские журналы, или, скажем, что она с ним не кончает, а только когда мастурбирует. А она считала, что он тиран и деспот, сделал из нее корову в стойле, а ей, может, жизни настоящей хочется, в кино ходить, или там на вернисажи всякие, сейчас как раз в городе очень много вернисажей, актуальное искусство переживает невиданный расцвет. А то и вовсе они не поженились, а она так родила, сама по себе. Или, еще лучше, сделала аборт – и всех делов то. Реализм.
А можно что-нибудь остросоциальное придумать, в духе времени про киевлянина по фамилии, допустим, Нестеренко, который был оторван от своих корней, слушал блатняк и попсу, Круга и группу «Стрелки», а потом познакомился с правильными хлопцами в вышиванках, и те стали наставлять его на путь истинный. И вот уже парень постепенно переходит с русского на суржик, и его уже прет от «Океана Эльзы» и «ВВ», а там не за горами и «Тартак» с «Гайдамаками», и в финале романа хлопец уже совсем почти чисто по-украински вещает, разве что с легким галицким акцентом, и в ушах у него Иво Бобул и Тарас Петриненко. От блин, опять чужое, ни дать ни взять «Тридцатая любовь Марины» Сорокина, кругом заезженные сюжеты, неважно, четыре их, как считал Борхес, или тридцать четыре, всё архетипы… архетипы, архетипы, архетипы…
- Ты меня любишь?
Она замялась.
- Я кое-что спросил. – настаивал он.
- Я слышала.
- Ну и?..
Она не хотела отвечать. Но, спустя несколько минут, он снова вернулся к этой теме.
- Ты могла бы, положа руку нА сердце, сказать, что любишь меня?
- Чего ты от меня хочешь?
- Ты должна сказать определенно. Зачем нам быть вместе, если ты не хочешь касаться самого главного…
- Зачем же непременно об этом говорить?
- Любишь ты меня или нет?!
- Если бы даже я тебя не любила, я бы все равно не призналась, что не люблю, когда мы вот так вместе…
- Это не ответ. Да или нет?
Она хотела выиграть время, хотя понимала, что это глупо, как-то по-детски, она чистила яблоко и давала ему, отрезая по кусочку. Вопрос ей не нравился.
- Ты меня любишь? Скажи!
Она видела, что он настроен решительно и ни почем не отстанет. Ей бы хотелось отделаться каким-нибудь ироническим замечанием, сводящим на нет этот неприятный разговор, выпустить из него воздух, лишить его опасной серьезности, грозящей необратимыми последствиями. Она словно бы делала вид, что не расслышала вопроса, естественно не становившегося более привлекательным от повторения. Но поскольку он упорствовал и требовал ответа, она сказала так:
- Я могу сказать, что мне больше нравится, когда ты есть, чем когда тебя нет.
- Как это понимать?
- Ну, когда тебя нет рядом.
- Это примерно как собака?
- О собаке я бы так не сказала.
- А как бы ты сказала? «Мне больше нравится, когда Мими со мной, чем когда ее нет»?
- Примерно так.
Он был глубоко уязвлен. Но она не могла сказать иначе. Неправдой больше, неправдой меньше в этой жизни – было для нее не так уж и важно. Но слова «Я люблю тебя» обладают магическим свойством. Произнести их, полагала она, можно лишь раз в жизни - и в этом случае я бы наверняка ничего не сказала от суеверного страха развеять чары, спугнуть ту частичку любви, которая живет во мне.
Как хорошо позвать себя на ужин.
И обмануть. На ужин не придти.
Сказать, что там темно и холодно снаружи…
Или пойти, но вдруг свернуть на полпути.
И заглянуть в кабак, и там напиться.
И приползти в квартиру на бровях.
И на диван с бутылкой повалится,
Заснув в рубашке, брюках и носках.
А утром с отвращением очнуться.
Весь день не разговаривать с собой.
От взглядов жалобных сурово отвернуться.
И гордо пылесосить за стеной.
Пожать плечами и пойти побриться,
Стараясь мрачных мыслей избегать.
А после взять –
Да на себе жениться.
И весь медовый месяц свой проспать.
Алло? Здравствуй, дорогой! Что? Тебя не слышно… Черт подери, сейчас же выйди из сортира и перезвони мне. Да. Да, так лучше. Слушай внимательно. В морозилке есть курица, вынь ее, пожалуйста. Да, прямо сейчас. Вынул? Возьми большую тарелку, положи в нее курицу и поставь на стол. Не забудь закрыть морозилку. Закрыл? Теперь возьми чайник и налей в стакан кипяченой воды, примерно на треть. Не спрашивай, зачем, надо так. Да, такой рецепт. Потом поймешь. Набрал? Подойди к курице и сядь на табуретку. Теперь набери в рот воды из стакана… и попробуй сказать: «глубокоуважаемая курица». Перезвони мне, когда получится. Целую, милый.
Жила-была одна девочка. Плакать – это здорово, думала она. Когда плачешь, такие слёзки стекают… И глазки у меня красивые и печальные становятся, и всем меня жалко. А на душе хорошо. В общем, плакать – это пять. Плакать – это fa. А смеяться – это тоже, конечно, ничего. Пожалуй, даже лучше, чем плакать. Лучше всего – это плакать и смеяться одновременно, осенило ее. Или наоборот, неважно. Темы для плакать и для смеяться есть в огромном количестве, скучать никогда не придется. Например, ползет трамвайчик по улице, а ты на него смотришь через такое окошко, стеклопакет, и понимаешь, что вот трамвайчик, вот ты, вот окно – и плачешь. Или смеешься, потому что трамвайчик, окно и дождик идет – не счастье ли? И она становится у окошка и плачет. Просто безудержно. А затем смеется как ребенок. Заливисто так и звонко. И тоже безудержно. А потом опять плачет.
Как-то помню, в детстве, наверное, смотрел я телевизор. А там рекламу голой бабы показывали. Сначала баба зажигательно плясала в душе, а из душа выбегала на пляж и по песочку так, вдоль берега, легконогой парила козочкой. Все это было красиво и с музыкой. И слоган был. Что-то вроде «покупайте наших голых баб», только покудрявей как-то. Или, может, «откройте для себя мир голых баб». Или «доверяйте только нашим голым бабам». В общем, что-то в таком духе. А потом вдруг – «fa». Что за «fa», непонятно. До сих пор осталось для меня это загадкой. Наверное, что-то типа «аминь».
Синий бархат /Blue velvet. Дэвид Линч /David Lynch. В ролях: Кайл МакЛаклэн /Kyle MacLachlan/, Изабелла Росселлини /Isabella Rossellini/, Деннис Хоппер /Dennis Hopper, Лора Дерн /Laura Dern. США. 1986
Ярчайший образец «режиссерского» фильма. Индивидуальный авторский почерк Линча является здесь основополагающим, затмевая другие составляющие картины. Именно в «Синем бархате» Линч сконструировал модель той хаотичной, абсурдистской и в то же время грубой, натуралистичной реальности, выворачивающей изнанку бытия, которая, в более усложненном и запутанном виде предстает перед нами в его последующих работах. Сложенная из системы фантасмагорических образов и потусторонней музыки Анджело Бадаламенти, реальность эта, исподволь разлагает самое себя, подобно тому, как в начале фильма безупречно выглядящая лужайка оказывается кишащей отвратительными насекомыми. Линч создает атмосферу порядка и благопристойности, а потом соскабливает ее как нечто поверхностное, наносное, открывая то темное, болезненное и порочное, что скрыто под этой видимой оболочкой. Он показывает, что благополучное спокойствие сохраняется до тех пор, пока ты не приглядываешься слишком пристально к людям и явлениям, окружающим тебя. Но стоит только переступить границу видимого бытия, проникнуть в запретную зону, и жизнь твоя становится похожа на дурной сон.
Ключом от двери в зазеркалье, в скрытый мир без правил, мир человеческих патологий и демонических страстей, служит отрезанное ухо, которое главный герой Джеффри (Кайл Маклохлен) находит в траве. Он пытается выяснить, чье оно и как здесь оказалось. На этом, в сущности, роль сюжетной линии в фильме и заканчивается. На первый план выходит игра идей, сатирических образов, тревожное предвкушение будоражащих воображение порочных тайн, обволакивающее внутренности липким страхом, демонстрация подпольной жизни маргинальных обитателей замкнутых, мрачных районов, смутного хаоса и извращенного эротизма, на фоне добродетельного упорядоченного существования американской провинции. И с каждой минутой нарастает тревожное ощущение неумолимой трагической развязки. В итоге напряжение достигает предельного градуса и разрешается взрывом.
Дороти Валленс в исполнении Изабеллы Росселлини, можно сказать приобрела статус культового персонажа, являя собой образец классической, утонченной элегантности. Это изысканное изящество, эта элегичная женственность находятся во власти разрушительной, перверсивной страсти безумного маньяка Фрэнка Бута, которого играет Деннис Хоппер. И играет так великолепно и убедительно, что нелегко будет отыскать в мировом кино столь же яркий, запоминающийся и завораживающий своей дьявольской энергетикой образ подобного амплуа. Он как будто олицетворяет собой воплощение всего зла и всех пороков, собранных в одном человеке, отвратительном и притягательном одновременно. Но еще более странным и извращенным кажется то, что Дороти, которая представляется идеалом женственности, по сути дела, не ищет спасения. Болезненная похоть и изощренный садизм Бута зачаровывают и пленяют ее. Ее рабская покорность, ее готовность быть его бессловесной соучастницей, заставляют переосмыслить тривиальное представление о ситуации «злодей и невольная жертва».
Каждый раз, когда я пересматриваю «Синий бархат», этот фильм кажется мне все более насыщенным и глубоким. Это произведение, которое стремится затронуть определенные струны в душе зрителя, а не предложить ему готовые решения (впрочем, как и большинство других фильмов Линча). Это картина, которую можно смотреть много раз и с которой со временем могут установиться тонкие и сложные отношения. Кто ее видел, думаю, поймет меня.
